Паустовский повесть о лесах


Краса полуночной природы, Любовь очей, моя страна! Языков Скрипучие половицы Дом рассохся от старости. А может быть, и оттого, что он стоял на поляне в сосновом лесу и от сосен все лето тянуло жаром. Иногда дул ветер, но он не проникал даже в открытые окна мезонина. Он только шумел в вершинах сосен и проносил над ними вереницы кучевых облаков. Чайковскому нравился этот деревянный дом. В комнатах слабо пахло скипидаром и белыми гвоздиками. Они в изобилии цвели на поляне перед крыльцом. Растрепанные, высохшие, они даже не были похожи на цветы, а напоминали клочья пуха, прилипшего к стебелькам. Единственное, что раздражало композитора, — это скрипучие половицы. Чтобы пройти от двери к роялю, надо было переступить через пять паустовский повесть о лесах половиц. Со стороны это выглядело, должно быть, забавно, когда пожилой композитор пробирался к роялю, приглядываясь К половицам прищуренными глазами. Слава богу, ни одна из них не скрипнула. Чайковский садился за рояль и усмехался. Неприятное осталось позади, а сейчас начнется удивительное и веселое: рассохшийся дом запоет паустовский повесть о лесах первых же звуков рояля. На любую клавишу отзовутся тончайшим резонансом сухие стропила, двери и старушка люстра, потерявшая половину хрусталем, похожих на дубовые листья. Самая простая музыкальная тема разыгрывалась этим домом, как симфония. » — думал Чайковский, восхищаясь певучестью дерева. С некоторых пор Чайковскому начало казаться, что дом с утра ждет, когда композитор, напившись кофе, сядет за рояль. Дом скучал без звуков. Иногда ночью, просыпаясь, Чайковский слышал, как, потрескивая, пропоет то одна, то другая половица, как бы вспомнив его дневную музыку и выхватив из нее любимую ноту. Еще это напоминало оркестр перед увертюрой, когда оркестранты настраивают инструменты. То тут, то паустовский повесть о лесах — то на чердаке, то в маленьком зале, то в застекленной прихожей — кто-то трогал струну. Чайковский сквозь сон улавливал мелодию, но, проснувшись утром, забывал ее. Он напрягал память и вздыхал: как жаль, что ночное треньканье деревянного дома нельзя сейчас проиграть! Проиграть незамысловатую песню пересохшего дерева, оконных стекол с обвалившейся замазкой, ветра, постучавшего веткой по крыше. Прислушиваясь к ночным звукам, он думал, что вот проходит жизнь, а ничего еще толком не сделано. Все написанное паустовский повесть о лесах только упражнения, небогатая дань своему народу, друзьям, любимому поэту Александру Сергеевичу Пушкину. Но ни разу ему не удалось передать тот легкий восторг, что возникает от зрелища радуги, от ауканья крестьянских девушек в чаще, от простых явлений окружающей жизни. Чем проще было то, что он видел, тем труднее оно ложилось на музыку. Как передать хотя бы вчерашний случай, когда он укрылся от проливного дождя в избе у объездчика Тихона! В избу вбежала Феня — дочь Тихона, девочка лет пятнадцати. С ее паустовский повесть о лесах стекали капли дождя. Две капли повисли на кончиках маленьких ушей. Из-за тучи ударило солнце, и капли в ушах у Фени заблестели, как алмазные серьги. Но Феня стряхнула капли, все кончилось, и он понял, что никакой музыкой не сможет передать прелесть этих мимолетных капель. А Фет распевал в своих стихах: «Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук хватает на лету и закрепляет вдруг и темный бред души и трав неясный запах. » Нет, очевидно, это ему не дано. Он никогда не ждал вдохновения. Он работал, работал, как поденщик, как вол, и вдохновение рождалось в работе. Пожалуй, больше всего ему помогали леса, лесной дом, где он гостил этим летом, просеки, заросли, заброшенные дороги — и в их колеях, налитых дождем, отражался в сумерках серп месяца, — этот удивительный воздух и всегда немного печальные русские закаты. Он не променяет эти туманные зори ни на какие позлащенные закаты Парижа. Он отдал свое сердце без остатка России — ее лесам и деревушкам, околицам, тропинкам и песням. Но с каждым днем его все больше мучает невозможность выразить всю поэзию своей страны. Он должен добиться этого. Нужно только не щадить себя. К счастью, в жизни выдаются удивительные дни — вот такие, как сегодняшний. Он проснулся очень рано паустовский повесть о лесах несколько минут не двигался, прислушиваясь к перезвону лесных жаворонков. Паустовский повесть о лесах не глядя в окно, он знал, что в лесу лежат росистые тени. На соседней сосне куковала кукушка. Он встал, подошел к окну, закурил. Дом стоял на пригорке. Леса уходили вниз, в веселую даль, где лежало среди зарослей озеро. Там у него паустовский повесть о лесах любимое место — оно называлось Рудым Яром. Самая дорога к Яру всегда вызывала волнение. Бывало, зимой, в сырой гостинице в Риме, он просыпался среди ночи и начинал шаг за шагом вспоминать эту дорогу: сначала по просеке, где около пней цветет розовый иван-чай, потом березовым грибным мелколесьем, потом паустовский повесть о лесах поломанный мост над заросшей речкой и по изволоку — вверх, в корабельный бор. Он вспоминал этот путь, и у него тяжело билось сердце. Это место казалось ему наилучшим выражением русской природы. Он окликнул слугу и заторопил его, чтобы поскорее умыться, выпить кофе идти на Рудой Яр. Он знал, что сегодня, побывав там, он вернется — и давно скованная где-то внутри любимая тема о лирической силе этой лесной стороны перельется через край и хлынет потоками звуков. А спустя год он сам будет удивляться тому, что написал. Он долго простоял на обрыве Рудого Яра. С зарослей липы и бересклета капала роса. Столько сырого блеска было вокруг, что он невольно прищурил глаза. Но больше всего в этот день Чайковского поразил свет. Он вглядывался в него, видел всё новые пласты света, падавшие на знакомые леса. Как он раньше не замечал этого? С неба свет лился прямыми потоками, и под этим светом особенно выпуклыми и кудрявыми казались вершины леса, видного сверху, с обрыва. На опушку падали косые лучи, и ближайшие стволы сосен были того мягкого золотистого оттенка, какой бывает у тонкой сосновой дощечки, освещенной сзади свечой. Паустовский повесть о лесах с необыкновенной в то утро зоркостью он заметил, что сосновые стволы тоже отбрасывают свет на подлесок и на траву — очень слабый, но такого же золотистого, розоватого тона. И, наконец, он увидел сегодня, как заросли ив и ольхи над озером были освещены снизу голубоватым отблеском воды. Знакомый край был весь обласкан светом, просвечен им до последней травинки. Разнообразие и сила освещения вызвали паустовский повесть о лесах Чайковского то состояние, когда кажется, что вот-вот случится что-то паустовский повесть о лесах, похожее на чудо. Он испытывал это состояние и раньше. Его нельзя было терять. Надо было тотчас возвращаться домой, садиться за рояль и наспех записывать проигранное на листках линованной бумаги. Чайковский быстро пошел к дому. На поляне стояла высокая раскидистая сосна. Ее он прозвал «маяком». Она тихо шумела, хотя ветра и не было. Он, не останавливаясь, провел рукой по ее нагретой коре. Дома он приказал слуге никого к себе не пускать, прошел в маленький зал, запер дребезжащую дверь и сел к роялю. Вступление к теме казалось расплывчатым и сложным. Он добивался ясности мелодии — такой, чтобы она была понятна и мила и Фене и даже старому Василию, ворчливому леснику из соседней помещичьей усадьбы. Он играл, не зная, что Феня принесла ему махотку земляники, сидит на крыльце, крепко сжимает паустовский повесть о лесах пальцами концы белого головного платка и, приоткрыв рот, слушает. А потом приплелся Василий, сел рядом с Феней, отказался от городской папироски, предложенной слугой, и скрутил цигарку из корешков. Это, Василий Ефимыч, святое дело. Надо же иметь понимание вещей. Мое дело, ежели разобраться, поважнее, чем этот рояль. Глаза у нее были серые, удивленные, паустовский повесть о лесах в них виднелись коричневые искорки. Смыслу от тебя не добьешься. И неизвестно, за каким ты делом пришел. Я к Петру Ильичу за советом пришел. Он снял шапку, поскреб серые космы, потом нахлобучил шапку и сказал: — Слыхали небось? Помещик мой не вытянул, ослаб. Ну да ну, повесь язык на сосну! А что в них класть, неведомо. Или платочек засунуть и пойти форсить под окошками? Ты, выходит, блудный сын. Слуга молчал, но смотрел на Василия презрительно. С долгами расплатиться не хватит. Принесла его сюда, за тыщи верст, нелегкая из Харькова!. Таких видал обормотов, что паустовский повесть о лесах господи! А этот — с виду приличный господин. И бородка седенькая, гребешочком расчесанная. Вроде как церковный староста. В чесучовом пиджаке ходит. А в глаза, брат, не гляди — там пусто. Приехал с ним приказчик, все хвалится: «Мой, говорит, волкодав леса свел по всей Харьковской и Курской губерниям. Он, говорит, в лесу злой — на семена ничего не оставит. На лесах большие капиталы нажил». Думали, конечно, что врет приказчик. Они при денежных людях угождают; им соврать или человека разуть-раздеть — пустое дело. А вышло на поверку, что не брешет приказчик. Купил Трощенко лес, рубаху еще не сменил, а пригнал уже лесорубов и пильщиков. С завтрашнего дня паустовский повесть о лесах будут валить. Всё, говорят, велел пустить под топор, до последней осины. Что велят, то и делай. Только поспевай шапку скидать. Щелкнешь — а в нем заместо ядра белый червь. Был бы я твоим барином, обязательно бы тебя выгнал. Как язык поворачивается такое спрашивать — мне-то что! Да я со своих двадцати годов к этому лесу приставлен. Я его растил, нянчил. Как баба ребят не растит. Да я еще должен дерева к смерти метить. Нет, брат, совесть у меня не бумажная. Теперь одна путь — жаловаться. Земству, А не поможет — в суд! Не допустим, мол, разбоя. Ты меня не пугай. Я, брат, не из робких. Слуга взял у Фени махотку с земляникой и ушел в дом. Феня еще долго сидела пригорюнившись, смотрела перед собой удивленными глазами. Потом тихонько встала и, оглядываясь, пошла прочь по дороге. А Василий палил цигарки, скреб грудь, ждал. Солнце уже перевалило к вечеру, паустовский повесть о лесах сосен пошли длинные тени, а музыка не затихала. Или то пастухи заиграли в лугах, скликая к вечеру стадо? Или то соловьи ударили сразу, будто сговорились, паустовский повесть о лесах окрестным кустам? А душа, видно, не сдается. С молодостью человеку расставаться куда как жаль. Не с руки расставаться! » Когда в окнах заполыхал багровый закатный огонь, музыка оборвалась. Несколько минут было тихо. Чайковский вышел на крыльцо, достал из кожаного портсигара папиросу. Он был бледен, руки у него дрожали. Василий поднялся, шагнул к Чайковскому, стал на колени, стащил с головы выгоревший картуз, всхлипнул. Что с тобой, Василий? Криком бы кричал, да никто не отзовется. Помоги, Петр Паустовский повесть о лесах, не дай случиться палачеству! Василий прижал к паустовский повесть о лесах рукав застиранной синей паустовский повесть о лесах. Он долго не мог ничего выговорить, сморкался, а когда наконец рассказал все как есть, то даже оторопел: никогда он не видел Петра Ильича в таком гневе. Все лицо у Чайковского пошло красными пятнами. Обернувшись к дому, он крикнул: — Лошадей! На крыльцо выскочил испуганный слуга: — Звали, Петр Ильич? Чайковский плохо помнил эту ночную поездку. Коляску подбрасывало по корням. С неба падали звезды. Холодом ударяло в лицо из заболоченных чащ. Временами дорога прорывалась через такую гущу лещины, что нужно было сидеть согнувшись, чтобы ветками не исхлестало лицо. Потом лес кончился, дорога пошла под гору, в просторные луга. Кучер гикнул, и лошади пошли вскачь. Паустовский повесть о лесах начнут валить лес. Что за подлость такая! » С губернатором он как-то познакомился паустовский повесть о лесах благотворительном концерте в губернском городе. Кажется, тучный человек в тесном сюртуке, с припухшими, больными веками. Поговаривали, что губернатор либерал. Колеса загремели по мосту, пересчитали все бревна, потом покатились по мягкой пыли. В окошках церковно блестели киоты. Проехали паустовский повесть о лесах темной каланчи, мимо сада за высокой оградой. Коляска остановилась у белого дома с облупленными колоннами. Чайковский позвонил у калитки. Из сада доносились голоса, смех, удары деревянных молотков. Там, должно быть, играли при фонарях в крокет. Значит, в доме была молодежь. Он поверил, что ему удастся убедить губернатора. Как бы ни был губернатор сух и чиновен, ему будет стыдно перед своей молодежью отказать Чайковскому в таком правом деле. Горничная в ситцевом, накрахмаленном до грохота платье провела Чайковского на веранду, где губернатор пил чай. Он был вдовец, и паустовский повесть о лесах разливала пожилая экономка с оскорбленным лицом. Губернатор тяжело встал, сделал шаг навстречу. На нем была шелковая белая косоворотка с расстегнутым воротом. Он извинился, глядя на Чайковского припухшими глазами. Стук крокетных шаров в саду прекратился. Должно быть, молодежь узнала Чайковского и перестала играть. Да и трудно было его не узнать — изящного, седеющего, со знакомыми по портретам серыми внимательными глазами. А когда он, слегка поклонившись, принял от экономки стакан чаю, молодежь увидела его руку — тонкую, но сильную руку музыканта. На портретах его часто изображали облокотившимся на эту руку. Вырубка леса разрешена Трощенко на основании имеющихся на то инструкций. Господин Трощенко волен в своей выгоде. Частная собственность, ничего не поделаешь! Губернатор выжал лимон и выудил его ложечкой из стакана. Что он мог сказать этому человеку? Что гибель лесов несет его стране разорение? Губернатор, может быть, и поймет, но, руководствуясь законами и разъяснениями к ним, тотчас паустовский повесть о лесах отведет это возражение. О поруганной красоте земли? О своем убитом вдохновении? О могучем влиянии лесов на душу человека? «Мы тем и замечательны, что вспоили и вскормили свою народную силу в согласии с этой удивительной природой»? Или просто сказать, что жаль до боли этих лесов, их свежести, шума, сияния воздуха на полянах? Но я бессилен помочь вам в этом затруднении. Рад бы душой, но не могу, Петр Ильич. Но требования артистической натуры не всегда совпадают с коммерческим интересом. Чайковский встал, откланялся и пошел к выходу. Губернатор торопливо шел позади, пытаясь его проводить. Над крокетной площадкой висели на ветках фонари. Две девушки и юнкер стояли в саду с крокетными молотками в руках и молча смотрели вслед Чайковскому. Голова его моталась, как у пьяного, пока коляску не встряхивало на ухабе. Тогда кучер просыпался, покрикивал на лошадей: «Но, лодыри! » — и ерзал на козлах. Лошади ускоряли на минуту шаг, а потом снова шли медленно, фыркали, тянулись к темной траве по обочинам дороги. Чайковский курил, откинувшись на спинку кожаного сиденья, подняв воротник пальто. Один выход: перекупить у Трощенки втридорога лес. Но где взять денег? Послать разве завтра же телеграмму своему издателю Юргенсону? Пусть достанет деньги где хочет. Под заклад его паустовский повесть о лесах, опер, романсов. Это решение успокоило Чайковского. Чайковскому хотелось ехать долго, всю ночь, — в дремоте, легкой, неясной, представлять себя едущим среди этой темной равнины к друзьям, где его ждут признание, счастье. Временами он засыпал, может быть паустовский повесть о лесах на минуту, на две, и тогда ему казалось, что теплая рука закрывает ему глаза и кто-то спрашивает: «Угадай, кто это? Коляска стояла на берегу реки. Кучер слез с козел и, поправив кнутовищем упряжь на лошадях, сказал: — Паром на том паустовский повесть о лесах. Кучер подождал, снова крикнул. На том берегу задвигался огонек. Кто-то шел с цигаркой. Когда паром подошел, Чайковский вышел из коляски. Кучер осторожно свел лошадей на дощатый помост. Потом долго шуршал канат, кучер тихо переговаривался с перевозчиком. Из близкого леса тянуло теплом. Он спасет этот уголок земли. К нему он привязался душой. Эти леса были неотделимы от его размышлений, от музыки, рождавшейся в тайниках сознания, от лучших минут его жизни. А их было не так уж много, этих минут. Если бы его спросили, как он написал прославленные свои вещи, он мог бы ответить только одно: «По совести говоря, не знаю». Он нарочно говорил иногда паустовский повесть о лесах своей музыке как о поденной работе, но знал, что это не так. И говорил он о ней как о чем-то обыденном только потому, что сам не мог понять, как это происходит. Недавно в Петербурге восторженный студент спросил его, в чем тайна его музыкального гения. Студент так и сказал: «гения». Чайковский вспыхнул, покраснел — он никак не мог принять по отношению к себе это высокое слово — и резко ответил: «В чем тайна? И никакой тайны вообще нет. Я сажусь за рояль, как сапожник садится тачать сапоги». Тогда Чайковскому сгоряча показалось, что он был прав. А сейчас, перед лицом этой ночи, слушая, как вода журчит о бревна парома, он подумал, что создавать — не так уж просто. Это приходит внезапно, как в забытых стихах: «Одной волной подняться в жизнь иную, учуять ветр с цветущих берегов. » Ветер с цветущих берегов! У него замерло сердце. Какие неожиданности таит в себе жизнь! И как хорошо, что мы не знаем, когда она их откроет — здесь ли, на пароме, в дымном ли блеске театрального зала, под молоденькой сосной, где качается от неощутимого ветра ландыш, или в блеске женских глаз, ласковых и пытливых. Как хорошо знать, что в содружестве с этими лесами, в полной безмятежности он окончит начатую вчера работу и посвятит ее. Тому молодому, застенчивому собрату, бывшему земскому доктору, чьи рассказы он читает и перечитывает по вечерам: Антону Чехову. Он устал от их самонадеянности, солидности и расплывчатых похвал. Когда переправились, Чайковский, садясь в коляску, сказал кучеру: — В усадьбу к Липецкому. Там этот купец остановился. Рановато приедем, Петр Ильич. Мне нужно его перехватить пораньше. В усадьбе Чайковский Трощенки паустовский повесть о лесах застал. Весь усадебный двор зарос репейником. Среди репейника бегал по ржавой проволоке осипший пес. Морда у него была в репьях, и пес, немного полаяв, начинал тереть морду лапой, отдирая репья. На крыльцо вышел кривоногий человек в рыжих кудряшках. От него разило луком. Рыжий равнодушно посмотрел на коляску, на Чайковского и сказал, что Трощенко только что уехал на порубку. Чайковский не ответил, дотронулся до спины кучера. Лошади с места взяли рысью. Рыжий посмотрел вслед коляске, длинно сплюнул: — Дворяне! Много мы таких пустили по миру, с пустым карманом! По дороге обогнали лесорубов. Они шли с топорами, паустовский повесть о лесах гнущимися на плечах синеватыми пилами. Лесорубы попросили закурить и сказали, что Трощенко недалеко, на пятом квартале. Около пятого квартала Чайковский остановил коляску, вышел и направился в ту сторону, где слышались голоса. Трощенко, в сапогах и шляпе, которую звали «здравствуй и прощай», — шлеме из люфы с двумя козырьками, спереди и сзади, — ходил по лесу и метил топором сосны. Чайковский подошел, назвал себя. Трощенко спросил: — Чем могу служить? Чайковский коротко изложил свое предложение — перепродать ему на корню весь этот лес. А насчет ваших слов надо подумать. Все дело, как сами понимаете, в цене. За свою цену я вам отдать не могу. К тому же расходы. Одних лесорубов привезти да паустовский повесть о лесах чего стоит! Ну, и начальство нам, лесопромышленникам, недешево обходится. Начальство вроде магнита — золото сильно притягивает. Торговаться я не собираюсь. Если цена паустовский повесть о лесах божеская. Вы человек возвышенных сфер жизни. Я вам верную цену скажу. Мой товар — моя и цена. Я о живых деньгах спрашиваю. Да ей две тысячи — красная цена! Вексель я паустовский повесть о лесах под свои сочинения. Ее послушать, конечно, приятно. Послушал — ушел, а паустовский повесть о лесах и нету! Сегодня она, может, и в цене, а завтра — паустовский повесть о лесах Векселя я, извините, не беру. И опять же о цене был у нас весьма паустовский повесть о лесах разговор. Вы же назначили цену! Да, видимо, и несерьезное это дело. Кто же так паустовский повесть о лесах — на ходу!. Ежели бы завтра вы мне выложили пятнадцать тысяч, тогда бы я отступился. Я не в эмпиреях живу. У нас не благородством шубы подбиты. Паустовский повесть о лесах приподнял шляпу и зашагал в глубину леса. Он поехал домой, стараясь не вслушиваться в начавшийся по паустовский повесть о лесах стук топоров. Дорога шла через поляну, где росла сосна «маяк». Лошади вынесли коляску на поляну. Кто-то впереди предостерегающе закричал. Кучер с ходу осадил лошадей. Чайковский встал, схватился за плечо кучера. От подножия сосны, согнувшись, как воры, разбегались лесорубы. Внезапно вся сосна, от корней до вершины, вздрогнула и застонала. Чайковский явственно слышал этот стон. Вершина сосны качнулась, дерево начало медленно клониться к дороге и вдруг рухнуло, круша соседние сосны, ломая березы. С паустовский повесть о лесах гулом сосна ударилась о землю, затрепетала всей хвоей и замерла. Лошади попятились и захрапели. Это был миг, один только страшный миг смерти могучего дерева, жившего здесь двести лет. Вершина сосны загородила дорогу. Нешто дело — валить сначала большие дерева, а малые ломать в щепки? Ты сначала малые повали, тогда большое в просторе ляжет, убытку не даст. Чайковский подошел к вершине паустовский повесть о лесах сосны. Она лежала горой сочной и темной хвои. На хвое еще сохранился блеск, свойственный тем воздушным просторам, где эта хвоя только что дрожала под ветерком. Толстые сломанные ветки, покрытые прозрачной желтоватой пленкой, были полны смолы. От ее запаха першило в горле. Тут же лежали обломанные сосной ветки берез. Чайковский вспомнил, как березы пытались удержать паустовский повесть о лесах сосну, принять ее на свои гибкие стволы, чтобы смягчить смертельное падение, — от паустовский повесть о лесах далеко окрест дрогнула земля. Он быстро пошел домой. То справа, то слева, то позади слышался гул падающих стволов. И все так же тупо ухала земля. Птицы метались над порубкой. Даже облака, казалось, ускорили свой бег в равнодушной ко всему небесной синеве. Чайковский все ускорял шаги. Кто дал право человеку калечить и безобразить землю ради того, чтобы какой-то Трощенко слюнявил по ночам ассигнации? Есть вещи, которые не оценить ни рублями, ни миллиардами рублей. Неужели так трудно понять там, в Петербурге, этим многомудрым государственным мужам, что могущество страны — не в одном материальном богатстве, но и в душе народа! Чем шире, свободнее эта душа, тем большего величия и силы достигает государство. А что воспитывает широту духа, как не эта удивительная природа! Ее нужно беречь, как мы бережем паустовский повесть о лесах жизнь человека. Потомки никогда не простят нам опустошения земли, надругательства над тем, что принадлежит не только нам, но им по праву. Вот они где, «промотавшиеся отцы»!. Он уже не мог идти быстро. В груди возникала приступами обморочная пустота. После нее начинало так крепко стучать сердце, что удары его больно отдавались в висках. Он подумал, что и гибель леса и бессонная ночь — все это состарило его на несколько лет. Значит, теперь он уже никогда не окончит начатую вчера работу. Придется тотчас уехать, чтобы не видеть этого варварства. Наступила разлука с любимыми местами. Почему любимые места, когда с ними надо расставаться, бывают особенно хороши? Почему они сияют такой прощальной красотой? Вот и сейчас все было необыкновенным. И небо, и воздух, и мокрая от росы трака, и одинокая паутина в синеве. Еще вчера он мог остановиться, спокойно следить за полетом паутины и гадать, зацепится ли она за ветку березы или нет. А сегодня это невозможно. Нет покоя — значит, нет радости. Дома он приказал слуге укладывать чемоданы. Слуга сразу ожил: — В Москву, Петр Ильич? А там будет видно. Взглянув на расплывшееся от счастья лицо слуги, он нахмурился, прошел в маленький зал, сел к роялю. Значит, харьковский купец в скрипучих сапогах, наглый, распоясавшийся маклак, безнаказанно пакостит землю. И начатая симфония умерла, не успев расцвести. «Не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней. » А там, в сознании, где вчера еще было столько звуков, осталась одна пустота. Какой-то барышник выгнал его из этих удивительных мест, поднял руку на его работу. Впереди опять скитальчество, одиночество. Опять жизнь как сплошная гостиница, где за паустовский повесть о лесах — равнодушную заботу, покой, возможность создавать свои вещи — надо платить в срок и по дорогим счетам. Хищники, тупицы прибрали к рукам его страну. Придет ли на них управа? Он верил в это. Хотелось дожить до дней расплаты. Когда же наконец взойдет над Россией «звезда пленительного счастья»? О ней он часто думал. И он, помолодевший, радостный, быстро и легко поднимается на дирижерский пульт, и оркестр в пятьсот, в тысячу, в две тысячи инструментов возьмет одним дыханием первые ликующие ноты его последней симфонии. Он откинул крышку рояля, взял аккорд и поморщился: одна клавиша не звучала. Очевидно, ночью лопнула струна. Он резко захлопнул крышку — резче, чем следовало, — встал и вышел. А к вечеру снова пришел Василий. Дом был заперт, пуст. Василий походил паустовский повесть о лесах, заглянул через паустовский повесть о лесах в маленький паустовский повесть о лесах — никого! И сторожиха, должно, обрадовалась, что барин уехал, подалась на деревню к сыну. Ухала и сотрясалась земля: Трощенко валил лес без устали, без срока. «Вот господин хороший хотел правды добиться, да рука, видать, не сильна, — подумал Василий. А мне здесь жить одному, в разорении». Кто-то шел к дому по дороге. Уже смеркалось, и Василий сначала не мог разобрать, кто идет. А когда увидел, встал, одернул рубаху и шагнул навстречу Трощенке. Остатний лес хочешь скупить? У меня с ним разговор, паустовский повесть о лесах с тобой. Так я тебе и втолковать могу! Трощенко повернулся и торопливо пошел прочь. Василий тяжело поглядел ему вслед, выругался, сплюнул. За свежей порубкой, за навалом сосен открывалась тусклая предвечерняя даль. Над ней низко висело багровое солнце. МЕЧТАТЕЛЬНИЦА Месяц назад Анфиса окончила десятилетку. Отец, Николай Никитич, хотел, чтобы Анфиса уехала в Москву и поступила в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию; Анфиса же думала совсем о другом — еще туманном, но привлекательном: паустовский повесть о лесах театре, путешествиях. Начитавшись книг, она часто представляла себя в какой-то чудесной стране. Она совершенно ясно видела, как сходит с парохода на берег этой страны ранним утром, оставляет на сыром песке следы и в каждом из них прячется маленькая синяя тень, потому что солнце только что взошло и свет его косо падает на землю. А вдали дымятся кручи сиреневых гор, и с них с шумом летят, разбиваясь в пыль, холодные водопады. Чуть не каждый день Анфиса ходила в городскую библиотеку менять книги. Библиотека помещалась на главной улице городка, рядом с новым кино. Она занимала нижний этаж кирпичного дома. Крашеные полы были стерты. На стене висели правила для посетителей и стенная газета, раскрашенная цветными карандашами. Все это наводило скуку, но впечатление это было обманчивым. Анфиса знала, что на библиотечных полках запрятаны такие сокровища мысли и поэзии, что паустовский повесть о лесах одного воспоминания о них у нее темнели глаза. Она читала книги запоем, глотала страницу за страницей, прячась в отцовском саду, в темной беседке, похожей на шалаш и увитой диким виноградом. Глаза бы свои пожалела. Выцветут и будут как оловянные плошки. Но как ни боялся Николай Никитич, а глаза у Паустовский повесть о лесах от чтения не только не выцвели, а, наоборот, от каждой интересной книги то наполнялись слезами и от этого становились блестящими и тёмными, то смеялись, то становились туманными, ничего паустовский повесть о лесах видящими вблизи, будто Анфиса вглядывалась во что-то далекое, ускользающее за краем земли. «Мечтательница, — думал Николай Никитич. » Николай Никитич был обеспокоен будущим Анфисы и паустовский повесть о лесах пошел советоваться об этом к Нине Порфирьевне Евсеевой — паустовский повесть о лесах врачу, женщине пожилой, решительной и лишенной каких бы то ни было сантиментов. Николай Никитич был старый садовод, человек, как он думал сам о себе, «практической паустовский повесть о лесах. Ему хотелось уберечь Анфису от всего легковесного в жизни. А легковесным он считал ее стремление стать актрисой и увлечение стихами и романами. Все это казалось паустовский повесть о лесах слишком пестрым, нарядным и быстро увядающим, как иные цветы, что осыпаются, не успев толком расцвесть. Чуть подует ветерок — и его лепестки уже сваливаются на землю. А глядишь, через какой-нибудь час они уже пожухли и валяются в пыли под забором. Ну конечно, что говорить — паустовский повесть о лесах у Анфисы театральная: девушка стройная, тонкая, да и голос такой, что берет за душу. И косы до самой земли. Но не в этом же дело. Мать у нее была домовитая, а я человек здравых мнений. Люблю ту человеческую деятельность, какая дает осязательный результат. Не понимаю, — удивился Николай Никитич. Заладила одно: в театр да в театр. А что в нем проку, в театре? Вот и сейчас мне букет принесли чудесный. Я его прямо вымолил у одного старика цветовода, когда был в Москве. Вы поглядите хотя бы на этот лепесток. Голубой цвет переходит в фиолетовый, а фиолетовый — в багряный. Николай Никитич растерялся: — Не пойму, чего спрашиваете. Вы же их не на продажу растите? Тотчас глаза ее потеряли строгость и сделались усталыми и добрыми. Искусство создает хороших людей, формирует человеческую душу. Анфиса правильно выбрала дорогу. Вы ей не мешайте, Я зайду как-нибудь вечерком, поговорю с ней. Николай Никитич ушел не очень успокоенный. В городке зажигались огни, но гораздо ярче фонарей освещал тихие улицы свет ламп из открытых окон. В доме у Николая Никитича было темно. «Ушла Анфиса, что ли? Поохал, паустовский повесть о лесах фонарь и пошел в сад — надо было подставить подпорки под старую яблоню. В саду сидела на скамейке Анфиса. Сидела так тихо, что Николай Никитич сразу ее и не заметил, а когда заметил, то испугался: сидит как неживая, сгорбилась, кутается в платок. Николай Никитич подошел, сел рядом. Анфиса повернулась к Николаю Никитичу и посмотрела ему в глаза. Фонарь стоял на земле, освещал снизу лицо Паустовский повесть о лесах. Что-то паустовский повесть о лесах на щеке паустовский повесть о лесах Анфисы, тусклым огоньком поползло по щеке и, погаснув, упало в темноту, на песчаную дорожку. Анфиса покачала головой: — Нет, не полюбила. Я много хорошего сделать могу, папа. Я знаю свою силу. Отпусти меня в театральную школу, папа! Сердце у него похолодело. Ясно, надо будет отпустить. Но как же он будет тут жить и копаться в саду без Анфисы? Уж лучше бросить все, уехать вместе с ней и жить там, в Москве. Анфиса крепче прижалась к нему. Но Анфиса долго не могла успокоиться. Только когда из-за реки подул ветер и стало холодно заплаканным глазам, она встала и, крепко держась за Николая Никитича, пошла с ним в дом — надо было собрать старику ужин. РАЗГОВОРЫ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ Когда поезд, лениво постукивая на стыках, проходил по мосту над рекой, Коля Евсеев, студент Лесного института, бросился к окну. С моста лучше всего был виден родной паустовский повесть о лесах. В нем Паустовский повесть о лесах не был уже около трех лет. Первое, что он увидел, — это стадо коров. Они стояли по брюхо в воде и, задумавшись, жевали жвачку. На берегу лежал пастух и, закинув руки за голову, смотрел на небо. Он не обратил на поезд никакого внимания. Позади пастуха поднимались крутые бугры, а на них врассыпную стояли дома. Почти все дома были одинаковые: первый этаж кирпичный, а второй деревянный. За кружевными занавесками цвели в вазонах комнатные цветы. Протертые стекла блестели от солнца. Недаром про этот городок ходила поговорка: «Ливны своими хоромами дивны». Городские хозяйки изо всех сил поддерживали чистоту в домах. Они гордились этим перед жительницами паустовский повесть о лесах Стрелецкой слободы. В слободе ни порядка, ни чистоты спокон веков не было. Слободские всегда жили «по-цыгански». Городок показался Коле после нескольких лет жизни в Ленинграде очень маленьким, чуть выцветшим, но воздух был чистый, яркий, и далеко были видны из окон вагона золотые подсолнухи в огородах. На вокзале, где слободские женщины набивались с вишней-скороспелкой и солеными огурцами, Колю встретила мать, Нина Порфирьевна, седая, решительная, в пенсне. Доктора Нину Порфирьевну знал не только весь город, но и весь район. Многим великовозрастным людям она, по старой привычке, говорила «ты», так как лечила их еще в те времена, когда они были совсем «клопами» — мальчишками и девчонками. Нина Порфирьевна крепко поцеловала Колю, сняла пенсне, вытерла покрасневшие близорукие глаза и сказала парнишке с кнутом, что стоял рядом и глядел с восхищением на Колю: — Ну вот, Кузя, дождался. Посмотрел, какие из себя ленинградские? Кузя покраснел и невнятно ответил: — Да уж, посмотрел. Таратайка запрыгала по булыжной мостовой. Мостовая была горбатая, и паустовский повесть о лесах ехала боком, будто хотела повернуть обратно к вокзалу, несмотря на то что гнедые лошадки бежали шустро и старались тащить таратайку вперед. Коля засмеялся, а Нина Порфирьевна сказала: — Драндулет! На нем еще твой дед ездил по больным. Ну ничего, осенью дадут мне машину, «эмку». Нина Порфирьевна очень радовалась, что Коля наконец-то паустовский повесть о лесах. Местность вокруг городка была известна на весь Союз обилием оврагов. С каждым годом они отхватывали куски полей, разрушали дороги, и то и дело приходилось строить новые мосты вместо обвалившихся старых. Как говорили, «овражность» была здесь резко выражена, и поэтому в городке открыли недавно овражно-опытную станцию. Коле повезло: его назначили на эту станцию на летнюю практику. Если бы не это обстоятельство, то Нина Порфирьевна не увидела бы Колю и в этом году — опять бы уехал на лето в какую-нибудь глушь мерить леса. Вот, думаю, глупо как получилось! Не видать мне теперь моего Коленьки никогда. Хоть переводись в лесные края. А вышло, что и для лесного специалиста нашлась здесь работа. В это время из-под копыт паустовский повесть о лесах взлетела, теряя пух, черная тощая курица. Она так пронзительно закричала, что лошади шарахнулись и прижали уши. Кузя погрозил курице кнутовищем: — Вот я тебя! Нашла где рыться, старая дура! Нина Порфирьевна жила на выезде из городка, на крутом берегу реки. Деревянный дом, построенный еще Колиным дедом, покосился, но сад разросся. В саду щипал траву привязанный к дереву телок с белым пятном на лбу. Увидев таратайку, паустовский повесть о лесах поднял голову и так уставился на лошадей, что даже позабыл отмахиваться от прилипчивых мух. Нина Порфирьевна накормила Колю и ушла на прием в амбулаторию. Она торопилась, и потому расспросы и разговоры пришлось отложить до вечера. Коля прошел в свою комнатку. Все в ней оставалось на прежних местах, как в последний день, когда он уезжал из дому. Только стало темнее от разросшейся за окнами сирени. Коля сел к старенькому столу, начал выдвигать ящики и перебирать уже позабытые вещи: школьные тетради, коллекцию уральских камней, развинченный на части старинный телефон, альбом с почтовыми марками, высушенные листья дуба, клена, березы, каштана. Все это уже пропылилось паустовский повесть о лесах показалось Коле таким давнишним, старым, что он даже рассмеялся. Будто это были не заветные и когда-то любимые вещи мальчика, а склад рухляди скряги Плюшкина. И вместе с тем ему было бы жаль расставаться с этими вещами. Они, конечно, одряхлели, паустовский повесть о лесах он был благодарен им за прошлые радости, за мечты, за игру воображения, которую они в нем вызывали. Сейчас, встретившись с ними, он долго их рассматривал, а затем тщательно сложил в ящик стола в том же порядке, в каком они пролежали там уже несколько лет. Кто знает, если бы не эти вещи, то, паустовский повесть о лесах быть, он был бы совсем другим и никогда не выбрал бы себе то занятие, к которому так пристрастился. Может быть, никогда бы не был лесоводом. Дело это требовало особых паустовский повесть о лесах любви к паустовский повесть о лесах, романтического отношения к действительности, выносливости. Человеку, лишенному паустовский повесть о лесах, нечего было делать в паустовский повесть о лесах области. Нужно было обладать и сильным воображением, и большой любовью к человеку и земле, чтобы отдать все силы работе, рассчитанной на десятилетия, окончания которой ты, может быть, не увидишь. В доме было тихо. Коля отвык от такой тишины. Он прошел в столовую, поднял крышку рояля, сильно ударил по клавише. Тотчас за окном вскрикнул петух, рывшийся на грядке с огурцами, и, не оглядываясь, помчался на сухих, жилистых ногах прочь, в глубину двора. Коля зашел на кухню. Там старая нянька Марьевна чистила самовар. Разговаривать с ней было невозможно. Я с летошнего года уже и грома не слышу. Коля походил по саду. В саду жило множество муравьев, они повсюду проложили свои песчаные дорожки. Коля поглядел, как паустовский повесть о лесах бегут друг за другом по клумбе меж ползучих и сочных цветов портулака, и позавидовал муравьям: живут среди цветов, трав, всяких листиков, в уютных древесных дуплах, но, конечно, этого не понимают. Коля вернулся в дом, захватил полотенце и пошел на реку купаться. Противоположный берег был весь в оврагах. Даже с этого берега паустовский повесть о лесах слышно, как журчат по их дну родники. Коля начал осторожно спускаться по крутой тропке. Навстречу ему подымалась загорелая девушка в сарафане, с льняными косами, заложенными вокруг головы. Буду работать на овражной станции. Рука Анфисы была холодная от купанья. С Анфисой Коля учился в одной десятилетке. Анфиса была на два класса моложе Коли. Назвал их в мою честь «анфис». Коля сбежал на берег, разделся, но, чтобы броситься вплавь, пришлось идти чуть ли не до середины реки. Коля взглянул в сторону железнодорожного моста — коровы все еще стояли в воде. «Зной, — подумал Коля. » Анфиса сидела далеко на крутом берегу, под вязом, и красный ее сарафан пылал на солнце. Коля выкупался и, свежий, с мокрыми волосами, вскарабкался по обрыву к Анфисе. Она смотрела, как он легко взбирается к ней, и улыбалась. В саду Николая Никитича, раскинутом над оврагом, среди низких и широких яблонь колебался под ветерком солнечный свет. Через полосы этого света пролетали пчелы. Николай Никитич, уже совсем седенький, усохший, сидел на бревне в расстегнутой рубахе и подтяжках и строгал ножичком дощечку для улья. Он расцеловался" с Колей, показал ему яблоню «анфис» и приказал дочери согреть самовар и накрыть под яблоней стол. Коля еще с детства полюбил эти чаепития под деревьями за круглым дощатым столом, покрытым суровой скатертью с голубой каймой. Вместо сахара подавался сотовый мед в глиняной миске, а чай всегда был жидкий, но вкусный. На стол падали божьи коровки. На мед слетались осы. Коля давил их ножом. За это ему попадало от Нины Порфирьевны. А какие только разговоры бывали за чайным столом! Николай Никитич умел поговорить. Он многое знал — не только свое садоводство. У себя в саду он устроил «цветочные часы». Об этих часах в городке было множество разговоров. Дело в том, что разные цветы точно раскрываются в разные часы утра и так же точно закрываются к вечеру. Николай Никитич засадил этими цветами клумбу и узнавал по ней время с ошибкой, по его словам, не больше чем на тридцать минут. За этим же чайным столом Коля впервые услышал от Николая Никитича рассказы о Мичурине и Докучаеве, о дубравах — «засеках», которые росли когда-то по ту сторону реки и паустовский повесть о лесах стрельцами — пращурами нынешних обитателей Стрелецкой слободы. Эта сплошная полоса лесов спасала Русь от татарских набегов. В лесах прорубали с запада на восток широкие просеки. Лес рубили, или «засекали», так, чтобы вековые дубы своими вершинами падали к югу. Получался огромный вал из частых и крепких ветвей. Через него не могли пробраться не только всадники и пешие, но даже лесные звери. Вот, например, Козлова Засека около Ясной Поляны, где обитал Лев Паустовский повесть о лесах Толстой. В этом саду и решилась Колина судьба после окончания школы. В Ливнах жил в прежние времена композитор Аренский. Николай Никитич знал его и даже с ним подружился. Однажды Николай Никитич рассказал со слов Паустовский повесть о лесах историю о том, как Чайковский хотел спасти от вырубки сосновый лес вблизи паустовский повесть о лесах, где он в то время жил, как ничего из этого не вышло и в каком отчаянии был знаменитый композитор. Если бы не вырубили этот лес, Чайковский подарил бы нам еще одну симфонию. Лес его всегда вдохновлял чрезвычайно. А тут все сорвалось. Невольно задумаешься: какую силу оказывают на талант столь разные по значительности вещи, как лес и любовь, рожок пастуха и деревенская песня. Вот и поди разберись! Николай Никитич соглашался, что действительно человек загорается новыми мыслями от вещей совершенно разных и на первый взгляд не имеющих отношения к предмету его занятий, или, как нынче принято выражаться, к его творчеству. Как будто занятие мальчишеское, а на поверку выходит, что оно и нервы успокаивает, и дает пищу для размышлений по любым вопросам, свойственным нашему уму. Вспомнив об этом случае с Чайковским, Николай Никитич заговорил о лесах, о том, что они не только приносят великую пользу человеку, украшают и оздоровляют землю, но поддерживают самую жизнь на земле. В степной полосе, где был расположен родной Колин городок, лесов не было. Может быть, поэтому они всегда казались Коле чем-то таинственным, величественным и привлекательным. Паустовский повесть о лесах Николай Никитич еще подогревал это представление своими разговорами. Поэтому Коля, подумав, решил идти паустовский повесть о лесах Лесной институт. У Николая Никитича висели в доме копии с картин художника Шишкина. И хотя Николай Никитич и говаривал, что Шишкин малость скучноват, но при долгом рассматривании эти картины все же действовали. Коля представлял себя в лесах, написанных Шишкиным, и представлял так ясно, что из этих лесов уже долетал до него запах смолистых пней и земляники. А сейчас Николай Никитич затеял разговор о Курской магнитной аномалии. О ней в последнее время много писали в газетах. Городок славился сильными грозами. Николай Никитич объяснял это паустовский повесть о лесах, что городок расположен в области магнитной аномалии. Глубоко под землей лежат мощные залежи железной руды и притягивают, грозы. Коля улыбнулся, слушая объяснения Николая Никитича. Старик Колиной улыбки не заметил, а то бы, конечно, обиделся. Николай Никитич обрадовался, узнав, что Коля будет работать по «овражному делу». А вот что с Анфисой делать, не знаю. Ей все в театр хочется, в театральную школу. Шла бы лучше по отцовским стопам. Мало на земле растительности — от этого всякие беды. Они по нашей области треть земли отхватили за какие-нибудь сорок лет. Как стали сводить лес — так и пошло! После чая Анфиса проводила Колю. Они пошли к мостику через ручей, впадавший в реку. Ручей едва струился в темном овраге. Тропка к мостику была протоптана в высокой крапиве, и Коля обстрекал себе руки. На мостике Анфиса остановилась: — Ну, дальше я не пойду. Приходи к нам почаще. Анфиса медленно пошла обратно. Она несколько раз останавливалась, оглядывалась на Колю, и каждый раз так случалось, что в это же время оглядывался и Коля. Потом Анфиса помахала рукой и скрылась за поворотом. На следующий день Коля пошел на овражную станцию и представился директору ее, Смышляеву. Это был низенький пожилой человек в желтоватых очках. Овражная станция временно помещалась в приземистом доме на главной улице. Половину дома занимала аптека, половину — станция. Сотрудники станции ходили к себе через прихожую аптеки. Так им было удобнее, потому что вход на станцию был через двор, а двор всегда был заставлен телегами. Колхозники со всего района приезжали сюда за лекарствами. Двор походил на базарную, площадь — весь в конском навозе, в сенной трухе. Привязанные к телегам лошади упорно, без отдыха жевали сено и стегали себя жидкими хвостами. Из-за этого двора были частые стычки с аптекарем Абрамом Борисовичем, подслеповатым, но деятельным старичком в просторном халате. Он так близко рассматривал рецепты, что казалось, будто он их не читает, а нюхает. Когда Коля вошел, Смышляев как раз ссорился с Абрамом Борисовичем. Он разговаривал с ним через маленькую форточку, прорезанную в двери, что вела из его кабинета в аптеку. Такие форточки устраивают в кассах. Молодайка закрылась локтем и фыркнула. Уж вы всегда придумаете. Хоть не ходи в аптеку. Странно, как я столько лет работаю при таких обстоятельствах, — он показал на смешливую колхозницу, — и еще чувствую себя нормальным человеком! За дверью она прыснула от смеха и сказала кому-то: — Нигде нету нам проходу, молодайки, из-за нашей неземной красоты. Абрам Борисович посмотрел на Смышляева долгим возмущенным взглядом и сказал: — Ну, знаете, это уже чересчур! Но, в конце концов, это соседство не мешает. А для работы это полезно. Я очень доволен, что вы родом из этого привлекательного городка. Пока что займитесь обмером оврагов около Адамовской мельницы. Определите их годовой рост и выясните уровень грунтовых вод. Я подозреваю, что там овраги уже прорезали землю до водоносного горизонта и сильно отсасывают грунтовые воды. Паустовский повесть о лесах что-то быстро сохнет земля. С этим каждый мальчишка справится. Вечером Коля зашел к Николаю Никитичу. В сумерках летало много ночных бабочек. За рекой, в Стрелецкой слободе, пели, сидя на берегу, девушки: Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль. Коля сидел с Анфисой на пороге дома. Отсюда были видны весь сад, заречье и далекие поля. Анфиса куталась в платок, хотя вечер был теплый и на яблонях не шевелился ни один листок. Вот ты уже три года живешь в Ленинграде. А паустовский повесть о лесах один только раз и ездила. Хочу взять Кузю и еще какого-нибудь деревенского ребятенка. Они будут таскать цепь и рейку. Мускулы на руке были маленькие, но крепкие. Если Николай Никитич тебя отпустит. Николай Никитич зажег в комнате лампу. Ее свет упал через окно в сад. Большой мир вдруг сузился, и от него остались только освещенный мягким светом уголок старого сада с забытой под деревом лейкой, белые пахучие звезды цветущего табака да отдаленная песня слободских девушек: И вот повели, затянули, Поют, заливаясь, они Про Волги широкой раздолье, Про даром минувшие дни. Анфиса встала, пошла в глубину сада. Коля остался сидеть на пороге. Анфиса остановилась над обрывом и долго стояла, слушала. ОВРАГИ Обмер оврагов оказался делом трудным. Приходилось спускаться в овраги, взбираться по крутым глинистым склонам, делать большие обходы, набрасывать примерные карты. За несколько дней Анфиса, Коля и Кузя сожглись на солнце до паустовский повесть о лесах, обветрились, пропахли полынью и пылью. Это были удивительные дни под жарким солнечным светом, среди трав и полей, где пробегал по дорогам, чуть пыля, ветерок. К вечеру все так уставали, что с трудом добирались до городка. Тогда Коля решил брать с собой из дому кое-какие продукты, и по два-три дня они не возвращались домой, а ночевали в избе у мельничного сторожа Ивана Дмитриевича, тощего и рыжего. Командовала в избе его жена — веселая старуха Паустовский повесть о лесах. А Иван Дмитриевич только помалкивал, вздыхал, посасывал кислые папироски и неопределенно жаловался то на сухость, то на мокроту в груди. В избе по вечерам при свете кухонной лампочки Анфиса помогала Коле чертить примерные карты оврагов. Бывало, Коля засыпал за столом от усталости. Тогда Анфиса силой поднимала его и вела в угол избы, где для Коли и для Кузи было постлано сено. Коля сваливался на сено, тотчас засыпал, а Анфиса еще долго сидела за столом, чертила, слушала, как шумит у плотины вода. А потом, улегшись у себя в клетушке, где пахло пшеном, думала, что если Паустовский повесть о лесах Никитич ее не отпустит в театральную школу, то она просто сбежит, а когда ее примут, будет просить у старика прощения. Однажды Анфиса держала полосатую рейку, а Коля наводил на нее нивелир. Вдруг Анфиса опустила рейку и нагнулась к земле. Анфиса стала на колени, косы ее упали, концы их лежали на траве. Анфиса протянула руки к чему-то еще невидимому, находившемуся на земле и, должно быть, очень маленькому. Казалось, Анфиса заслоняет язычок свечи, паустовский повесть о лесах его не задуло ветром. Анфиса подняла на него счастливые глаза: — Лиловый сон! Меж паустовский повесть о лесах ладоней цвели на земле покрытые густым серебряным пухом колокольчики «лилового сна». Глядя на Анфису, на ее руки и чуть приподнятые плечи, Коля подумал, что, конечно, Анфиса права, когда бредит театром. Очевидно, театр — ее призвание, столько легкости и простоты было в положении ее тела, в ее движениях. Разветвления оврагов были сложны, запутанны. Это была обширная и причудливая страна обвалов, глубоких балок, рытвин, водороев, пещер, родников, крутых красноватых склонов, кое-где поросших терновником и редкой травой, но большей частью глинистых и голых. Некоторые овраги тянулись на километры. Более жестокой картины уничтожения плодородной почвы Коля еще не встречал. Он знал, что площадь оврагов в этой полосе России настолько велика, что урожай с паустовский повесть о лесах мог бы легко прокормить такую густонаселенную страну, как Бельгия. Он знал, что здесь половина земель заброшена и негодна для сельского хозяйства из-за оврагов. Сознание, что склоны этих оврагов скоро будут превращены в террасы, засажены лесом и вишневыми и яблоневыми садами и что в этом будет часть его труда, наполняло Колю гордостью. Вскоре они добрались и до того оврага, о котором говорил Смышляев. В нем уже был вскрыт водоносный слой. Вода сочилась по склонам тонкими струйками. Она стекала на дно и немного подальше, вниз по оврагу, образовала чистое озерцо. Они решили спуститься к этому озерцу, передохнуть на его берегу и напиться паустовский повесть о лесах. Когда они очутились на дне, Анфиса посмотрела вверх, где переплывали через овраг облака и, казалось, задевали и покачивали на его краю сухую траву, и спросила: — Как же мы отсюда выберемся? Осенью там разбойники награбленное пропивают. Ехал я как-то мимо того оврага ночью. И вдруг слышу — гармошка, наша ливенка, в овраге заливается. Прямо продрало меня по спине! Я как свистнул, кони как взялись — только меня и видели те разбойники. Один свист от меня остался. От зноя паустовский повесть о лесах стало желтым — и небо, и поля, и воздух. Как будто зной долго крепчал, томился и наконец приобрел этот тоскливый и зловещий оттенок. Костер из сухих стеблей быстро перегорал, а чайник все не хотел закипать. Вдалеке раздался удар без отката, будто кто-то взял на паустовский повесть о лесах, нажав педаль, басовую струну и тотчас педаль отпустил. Надо бы полезть наверх, поглядеть. Кузя начал карабкаться по откосу. Сухая глина сыпалась комьями из-под его ног. Анфиса, подкладывая в костер сухие стебли, сказала: — Хорошо, Коля, что у тебя есть мама! Коля удивленно посмотрел на Анфису: — А у тебя есть отец. Не с кем мне поговорить. Анфиса покачала головой: — С тобой как раз и нельзя. Коля хотел спросить ее: «Почему? » — но сверху хрипло закричал Кузя: — Вылезайте! Он с облегчением вспомнил, что рейку инструменты оставил наверху, на краю оврага, чтобы зря с ними не таскаться. Анфиса накинула на голову платок, начала торопливо его завязывать. Желтая пыль, сорванная с дорог и полей, завилась вверху, и в этой пыли паустовский повесть о лесах Кузя. Коля тащил Анфису по крутому обрыву, хватался за колючий терновник, изодрал руки. Вверху уже все ревело. Взглядывая на край обрыва — далеко ли паустовский повесть о лесах взбираться, — Коля один только раз увидел солнце. Но лучше бы он не видел его совсем. Оно было косматое и так дымилось, будто ветер запустил его, как волчок, с чудовищной скоростью и от солнца отрываются паустовский повесть о лесах улетают вместе с бурей клочья мрачного пламени. Коля взглянул на нее. Лицо у Анфисы помертвело, только глаза — темные, напряженные — смотрели вверх, где бурьян рвался из стороны в сторону, цепляясь за землю. » Там, наверху, в разъяренном небе, летела тьма. Последние остатки света ветер гнал впереди урагана. В полях они были, должно быть, еще видны, эти быстро меркнущие кровавые отблески во всклокоченных далях. Лишь бы не начался сейчас дождь! Если хлынет ливень, тогда они пропали. Глина размякнет, поползет вниз; начнет обваливаться глыбами. Они не удержатся, сорвутся на дно оврага, а паустовский повесть о лесах уже будет мчаться, подымаясь все выше, грязный пенистый поток. Он их захлестнет и потопит. Коля хорошо понимал опасность, захватившую их врасплох, и полную свою беспомощность. Но вместе с тем, может быть из-за этой внезапности, он временами не верил, что опасность так велика. «Сон это, что ли? » — подумал он и застонал от досады: на руку упала первая теплая капля дождя. С тебя пот льет ручьями. Тогда только Коля сообразил, что на руку ему упала капля пота. Склон оврага стал более пологим. Над краем его показалась растрепанная голова Кузи. Кузя протянул руку и помог Анфисе и Коле выбраться наверх. Коля вздохнул всей грудью и взглянул в ту сторону, откуда подходила гроза. Но он не успел ничего сказать. Небо раскололось вдребезги ветвистой струей огня. Тяжелым взрывом грохнул весь горизонт. Они подхватили рейку инструменты, побежали к шалашу, навстречу свинцовой стене ливня, и успели спрыгнуть вниз, в землянку, когда отвесно падающая вода шумела, набегая уже рядом, в нескольких шагах. Анфиса села на старое, перепрелое сено и закрыла глаза. Коля сел рядом с Анфисой, несмело взял ее руку. Анфиса тихонько подышала на его пальцы, как бы стараясь приласкать и успокоить Колю. Ливень шумел, набирал силу. Ветер стих, и теперь в ровный гул дождя вошел новый звук: рев и плеск потоков, мчавшихся по оврагам. Потоки вспухали, подмывали склоны. Глина глыбами падала в воду. Вода паустовский повесть о лесах секунд переливалась через эти глыбы грязными каскадами, потом размывала их и, вертя в водоворотах, среди пузырей и пены, утонувшего черного галчонка, неслась дальше. Пусть этот проливной дождь длится хоть до утра, лишь бы сидеть здесь, в шалаше, и видеть, как уже обессиленные, медленные молнии освещают лицо Анфисы, ее темные узкие брови. А до городка можно добраться и ночью — ночь будет лунная. Дождь стих только в сумерки. Глина прилипала к ногам. От промокшей земли тянуло холодком, и Анфиса продрогла в отсыревшем платье. Паустовский повесть о лесах обмытой траве наперебой кричали перепела. Туча уходила на север, еще лилась там черной стеной дождя на притихшие села, еще мигала зарницами, а на юге вечернее небо уже очистилось и сияло голубоватым светом. Они вошли в городок поздним вечером. Река тяжело паустовский повесть о лесах в крутых берегах. На улицах блестели в мураве лужи, засыпанные сломанными ветками. Городок был растрепан бурей. Зашли сначала к Нине Порфирьевне. Ее не было дома. Марьевна сказала, что Нина Паустовский повесть о лесах ушла к Николаю Никитичу. Марьевна виновато посмотрела на Анфису и промолчала. Анфиса повернулась и выбежала на улицу. Паустовский повесть о лесах бросился за ней. Кузя не решился идти следом за ними и поплелся домой. «Ну и наломала гроза хворосту! Каждый раз после грозы забор заваливался, и Кузя его чинил. На главной улице Кузя паустовский повесть о лесах огромные булыжники, вывернутые дождевыми потоками, заржавленные кровельные листы на мостовой и засвистел — дело было серьезное. СТАРАЯ ЯБЛОНЯ Дело действительно было серьезное. Когда Николай Никитич только что прилег отдохнуть, за рекой пробормотал первый гром. Николай Никитич нехотя встал. Что-то опять начала побаливать застарелая язва. Надо бы сходить к Нине Порфирьевне. Она опять скажет, что не обойтись без операции. А какая операция, когда человеку перевалило за шестьдесят! Лучше уж так паустовский повесть о лесах, без операции, — только беречься, не поднимать тяжестей, не надрываться. Николай Никитич закрыл вьюшки в печах, вышел на крылечко, посмотрел на тучу и покачал головой. Много паустовский повесть о лесах видал гроз, но эта ему особенно не понравилась. Во всю длину тучи шло, дымясь, желтое облако, похожее на грязную вату. «Низкая гроза, — определил Николай Никитич. » Он оглянулся на город. Окна в домах хмуро паустовский повесть о лесах, как бы с неодобрением поглядывая на тучу. Из-за реки летели, разевая клювы, галки и прятались на чердаках. Около заборов перекликались встревоженные паустовский повесть о лесах. За рекой, со стороны грозы, шел товарный поезд. Дым из паровоза рвался клубами вверх и казался необыкновенно белым на аспидном небе. Николай Никитич посмотрел на сад. Его издавна тревожило одно обстоятельство: за последние три года овраг подошел к саду вплотную, в одном месте даже покосился забор. А когда Николай Никитич сажал этот сад, овраг был от забора не меньше чем в ста шагах. «Как бы сад не подрыло! » — подумал Николай Никитич. Паустовский повесть о лесах раз за лето он обходил овраг, прикидывал, что бы можно сделать. И заметил, что водомоина, по которой дождевая вода стекала в овраг, проходила очень близко от другого оврага, который тянулся в сторону ручья. У Николая Никитича возник план прокопать из водомоины канаву в этот соседний овраг, чтобы отводить туда во время ливней воду. Но было как-то совестно это делать: на краю соседнего оврага стояла чужая хибарка. Правда, в ней никто не жил, она была заколочена, но все-таки неудобно. Пока Николай Никитич раздумывал над этим, туча закрыла солнце и переползла через реку. Паустовский повесть о лесах молния опалила глаза. Николай Никитич попятился от порога. Ему почудилось, что в потоках воды, хлеставших с неба, мечется по саду что-то седое, будто скачут всё на одном и том же месте белые лошади. Потом он услышал легкий треск и заметил, что забор медленно валится в сторону оврага. По ней уже неслась грязная вода. Николай Никитич перепрыгнул через водомоину, упал, измазался в глине, поднялся и начал торопливо копать канаву к соседнему оврагу. Теперь, в такой проливень, никто не мог ему помешать. Земля была вязкая, прилипала к лопате. Паустовский повесть о лесах шло медленно, а до соседнего оврага оставалось еще шагов двадцать. Вода лилась с кепки по лицу, заливая глаза, и Николай Никитич плохо видел. Внезапно он вспомнил об Анфисе и перестал копать. Ну как ливень застанет их паустовский повесть о лесах поле, в этих проклятых Лдамовских оврагах? Николай Никитич провел мокрым рукавом по лицу, посмотрел на сад: забор весь уже повалился, и по ту сторону его вода размывала свежую землю. Николай Никитич отшвырнул паустовский повесть о лесах. Он видел, как осел большой кусок земли за старой яблоней. Яблоня наклонилась, в обнаженной земле показались темные корни соседней молодой яблони; они старались удержать эту осевшую землю, но не паустовский повесть о лесах. Земля обрушилась, старая паустовский повесть о лесах упала, вокруг ее вершины закипела вода, и яблоня, ныряя, показывая спутанные корни и вертясь, поплыла по оврагу. Она ударилась о берег, зацепилась, но вода оторвала ее и унесла вниз, в реку. Вверху живота ныла острая боль. Иногда она затихала, а потом снова начинала ныть. Сначала слабо, потом все сильнее и паустовский повесть о лесах, до крика, и опять затихала. Николаю Никитичу казалось, что боль возвращается, когда вода начинала подмывать новую яблоню, усиливается, когда она выворачивает ее из земли, доходит до крика, когда с треском рвутся корни, и затихает, когда вода оторвет яблоню и унесет по оврагу. Но тут же вода начинала подмывать другую яблоню, и боль возобновлялась. Когда ливень стих, соседка Николая Никитича, Антонина Васильевна, женщина сердобольная и любопытная, заглянула в сад — посмотреть, что натворила гроза, и только всплеснула руками. Половины сада не было. Тотчас за клумбой с цветочными часами начинался провал. Антонина Васильевна прошла в дом. Николай Никитич лежал на диванчике, черный, землистый. Судорога дергала его реденькую бороду. Антонина Васильевна побежала к Нине Порфирьевне, не разбирая дороги, прямо по лужам, подобрав подол. Когда паустовский повесть о лесах Анфиса с Колей, в доме было пусто. Дверь была прикрыта, но не заперта на замок. Антонина Васильевна рассказала, что Николай Никитич заболел, что была Нина Порфирьевна, определила прободение язвы желудка и Николая Никитича тотчас увезли на операцию в больницу. Что с ним теперь, неизвестно. В больнице было тихо. Тускло горела в коридоре лампа. Нина Порфирьевна вышла навстречу Анфисе и Коле из операционной в белом халате и шапочке, строго посмотрела паустовский повесть о лесах глазами на Анфису, взяла ее за руку, сказала: «Пойдем сюда! », ввела в свой кабинет и прикрыла дверь. Коля остался в приемной. Он слышал, как вскрикнула Анфиса, хотел войти к Нине Порфирьевне, но не паустовский повесть о лесах. Вошла знакомая сиделка, кивнула Коле, достала из шкафа чистую простыню, развернула ее, прикинула длину и сказала про себя: — Как раз по нему. Коля подошел к паустовский повесть о лесах, отворил ее. Нина Порфирьевна сидела на кожаном диване перед хирургическим столиком и держала за плечи Анфису. Анфиса сидела наклонившись, упершись руками в кожаный диван; косы ее упали. Одну косу она крепко зажала зубами, и Коля услышал тихий звук, похожий на стон: Анфиса сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Утешать Тебя я не буду. Для меня и для Коли ты родной человек. И мы, я думаю, для тебя тоже не чужие. Анфиса только крепче прижалась к Нине Порфирьевне. Дома Коля сначала не знал, что делать, чтобы успокоить Анфису, но потом понял, что чем сильнее она будет плакать, тем для нее легче. Коля ждал Нину Порфирьевну, но она все не шла. Анфиса, измучившись от слез, затихла в уголке дивана. Паустовский повесть о лесах укрыл ее пледом, погасил лампу и вышел. Он сел в соседней комнате так, чтобы видеть за открытой дверью Анфису, и просидел почти до рассвета, до возвращения Нины Порфирьевны. Хоронили Николая Никитича паустовский повесть о лесах день. Перед похоронами Анфиса пошла в размытый сад. Стараясь не глядеть на свежий обвал, она срезала все цветы с клумбы, где были цветочные часы, и принесла их на кладбище. День похорон выдался пасмурный, теплый. После похорон Нина Порфирьевна пригласила Смышляева и Абрама Борисовича выпить чаю. По дороге Смышляев сказал: — Многое я испытал, но еще не видел такой грозы. Возьмите переселенцев на Белые Воды, сказание о Китеже, все эти поиски справедливости и счастья — от Разина до наших дней, до революции. Вот, к примеру, Николай Никитич. Тоже ведь человек своей мечты. Может быть, и к лучшему, что он умер. Трудно было бы ему пережить паустовский повесть о лесах сада. Я уже выяснил, что здесь каждый год паустовский повесть о лесах смывают в овраги пять тонн плодородной земли с гектара. Это дает паустовский повесть о лесах хлеба с каждого гектара примерно в три центнера. Осенью начнем засаживать склоны оврагов. Через несколько лет они превратятся в рощи. Размывов больше не будет. Чай пили на веранде. По углам стояли в кадках фикусы, Сквозь слой равномерных облаков белым пятном светило солнце. Анфиса отказалась от чая и пошла в сад, в беседку. Она села на скамью, смотрела на поля за рекой и вытирала набегавшие изредка паустовский повесть о лесах. За чаем Нина Порфирьевна говорила, как она рада, что Коля пристрастился к лесному делу - самому, по ее мнению, благородному и замечательному занятию, — и спросила Смышляева, почему он выбрал себе эту профессию. Жили мы в Лефортове, в бараках. Кругом — мусор, пыль, ни травинки. А мать у меня из-под Паустовский повесть о лесах. Раз в два-три года она ездила к своим старикам в деревню. И меня с собой брала. Бывало, приедем, отдохнем, потом мать наденет сарафан, заплетет косу, как девушка, идет со мной в лес. Это у нее было как праздник. Сядет на полянке, перебирает стебельки, а сама смеется. Приходила в лес прямо как на свидание с паустовский повесть о лесах. С тех пор у меня особенное отношение к лесу. Я считаю, что лес — прекрасное выражение силы природы и самый ясный образчик ее совершенства. Он все поглядывал в сад, где среди листвы паустовский повесть о лесах видно черное платье Анфисы. Сейчас Анфиса казалась Коле необыкновенно печальной и прекрасной. Коля ощущал присутствие Анфисы у себя в доме как что-то неправдоподобное. Страшно было подумать, что может наступить такое время, когда в комнатах уже не раздастся ее голос, не заскрипят ступеньки под паустовский повесть о лесах ногами. Коля, просыпаясь по ночам, напрягал слух, паустовский повесть о лесах мог услышать за стеной Анфисино дыхание. Он поворачивался к окну и смотрел на небо. Одни и те же звезды светили в комнату и к нему и к Анфисе, и в этих звездах было не передаваемое никакими словами спокойствие ночи. РЕЧНЫЕ ФОНАРИ Писатель Леонтьев только что возвратился в Ленинград после десяти дней, проведенных на охоте в глухих, болотистых лесах около устья Свири. Он вдоволь надышался резким паустовский повесть о лесах холодным воздухом непролазных дебрей, продымился у костров и весь еще был во власти недавно пережитой тишины. Отсюда, из Ленинграда, она казалась неправдоподобной. Разная бывает тишина, но безмолвие тамошних лесов было, как казалось Леонтьеву, абсолютным. Каждый звук, врывавшийся в это безмолвие, тотчас давал толчок воображению - будь то отдаленный гудок озерного парохода, или крик ястреба, или выстрел. Особенно привлекали Леонтьева гудки пароходов. Он нарочно пошел к берегу Ладожского озера, чтобы посмотреть на пароходы, хотя это было очень далеко от той деревни, где он обосновался. Вышел он на берег озера к концу весеннего дня, когда он меркнул и переходил в северную ночь. Все было чисто и невесомо — и песчаный берег, и гладь воды, паустовский повесть о лесах мгла, порождаемая каждым паустовский повесть о лесах пространством. По озеру шел пароход, и Леонтьев долго смотрел на его легкий корпус и на зажженные, несмотря на белую ночь, фонари. Там, в этой лесистой и почти безлюдной местности, Паустовский повесть о лесах еще раз понял, что всю жизнь писал не то, что мог бы написать. Всю жизнь он мучился тем, что не в состоянии был с полной силой выразить себя, мучился сознанием, что он может и должен написать замечательные и нужные людям вещи. Но каждая написанная книга, как только он ее заканчивал, казалась ему ничтожной, недосказанной и непоправимо испорченной. Он ругал себя за то, что у него хватало сил только на хорошие замыслы, но нет упорства, чтобы их выполнить. Первое время после паустовский повесть о лесах в Ленинград Леонтьев не мог сидеть в своей холостяцкой квартире. Его все тянуло наружу, на воздух, к Неве. Счастье его, что он жил в таком городе, как Ленинград, где природа входила в самый город и сливалась с площадями, фронтонами паустовский повесть о лесах, набережными, с самым воздухом и перспективой ленинградских улиц. Сейчас Леонтьев бродил вечером по городу и думал о множестве разнообразных вещей. Скачала он, конечно, изругал себя за то, что ленив и никогда не пишет книги во весь голос. Всегда они у него идут по «затухающей кривой». Это были неприятные мысли, и Леонтьев постарался поскорей от них избавиться. Была поздняя весна, и чувство этой весны, завладевшей городом, и ожидание длинного лета было таким радостным, что Леонтьев скоро успокоился. Он паустовский повесть о лесах стоял на набережной, но смотрел не на Неву, а поверх нее, на тонущие в световой дымке строгие здания, на свет зари и на самое прекрасное, что украшало каждую ночь, — прозрачную, как капли воды, звезду, паустовский повесть о лесах над грудами темной зелени. В небе прошел на большой высоте самолет и оставил после себя снежную полоску. Полоска эта как будто тянулась от шпиля Михайловского замка к этой звезде и казалась воздушной тропой, ведущей в мировое пространство. Леонтьев всегда испытывал необъяснимую грусть, когда становился свидетелем чего-либо простого и прекрасного. Грусть эта пришла к нему и сейчас. Стараясь отыскать ее причину, он внезапно понял, что это не грусть, а какое-то особое — очень светлое и плодотворное — состояние. Только по косности своей мы называем его грустью, не желая тратить силы и время, чтобы в нем разобраться. А разобраться бы надо давно. Потом он с полной непоследовательностью подумал, что есть особая прелесть и в таких вот неясных человеческих состояниях. Из них рождается поэзия. В памяти возникают давно прочитанные слова. Вскоре они уже поют все настойчивее, их уже невозможно, нельзя позабыть, они утверждают свою власть над человеком и входят в его жизнь, как входит сама весна: Ты счастлив! Ты радость прежних лет! Весна моей мечты далекой. Прозаик по самой своей сути, человек медлительный, немногословный и простой, Леонтьев считал поэзию волшебством. Поэтам он завидовал и не паустовский повесть о лесах восхищаться их способностью всегда по-новому — неожиданно и резко — передавать давно знакомые ощущения. Леонтьев медленно паустовский повесть о лесах через Петроградскую сторону. На северо-западе никак не могла погаснуть заря, а на востоке ее уже сменяла другая. Он, усмехаясь, думал, что вот паустовский повесть о лесах навстречу заре, навстречу какой-то новой жизни, и это выражение «навстречу заре» — вовсе не затасканная, старая метафора. Если вглядеться в чистоту неба, в его золотизну, то невольно начнешь волноваться, как будто впереди и вправду тебя ждет счастье. Это счастье заключено и в прозрачности ночи, и в огнях речных паустовский повесть о лесах, и в том, что где-то высоко, на четвертом этаже, слышен из открытого окна детский смех. » Единственное, что он ощущал, — это волнение, вызванное быстро меняющимися мыслями. Но в этих мыслях было что-то одно, главное, Чего он еще не мог уловить, выразить словами. Он знал, что в ту минуту, когда весь этот хаос как будто мимолетных мыслей и впечатлений станет совершенно отчетливым, наступит время писать. Наступит та жажда писать, когда каждая потерянная минута кажется катастрофой. Тогда весь этот поток разрозненных мыслей войдет в гранитные, строгие берега паустовский повесть о лесах. Удивительнее всего, что окружающее было под стать этой ночи с ее сумрачным блеском: и тусклый отсвет Адмиралтейской иглы, и слабый огонь зари в окнах, и приглушенные голоса, и даже внешность людей. Вот прошел старик без шляпы, с заложенными за спину руками — паустовский повесть о лесах ученый; остановился на берегу и долго смотрел на черные грузные баржи, стоявшие на якоре на Большой Невке. Он, должно быть, удивлялся тому, что баржи эти, сделанные из тяжелого, темного дерева, казались сейчас, в свете ночи, совершенно невесомыми, будто тени. Или вот девушка в темном скромном платье, Она сидит паустовский повесть о лесах каменном паустовский повесть о лесах к воде и, низко нагнувшись, читает при последнем иссякающем свете какую-то книгу. «Какую она книгу читает? » — подумал Леонтьев, остановился, хотел спросить ее об этом, но девушка обернулась, посмотрела на Леонтьева раздосадованными глазами — такими большими, что вокруг блестящего зрачка был виден нежный белок, — и захлопнула книгу. Спрашивать не пришлось — на обложке Леонтьев прочел: «Алексей Толстой. Девушка поднялась, пошла по набережной, и Леонтьев, глядя ей вслед, увидел, что это совсем еще юное существо — тоненькое, со слабыми плечиками и детскими косами. Всю ночь Леонтьев бродил по островам, долго сидел на бонах лодочной пристани. Быстрое течение на Невке перебирало и расчесывало зеленые нити водорослей. Туман начал осторожно выползать серыми струйками из садов и стлаться по воде. Никого вокруг не было. И тут наконец Леонтьев понял, что все эти его разрозненные мысли, по существу, являются мыслями о своей стране и о нем самом как частице многомиллионного народа, частице этой страны. Ленинград был одним из лучших ее обликов, и все в нем, до последней мелочи, говорило о прошлом, о настоящем и будущем России. Теперь Леонтьеву стало ясно, о чек он будет писать: о России. Она сейчас ему представлялась обширным миром поэзии, еще не до конца показанным поэтами, писателями и художниками. Да полно, можно ли эту поэзию показать до конца? Но он должен паустовский повесть о лесах ко всему, что писалось о России, свой вклад, свою любовь к ней, свое ощущение эпохи — небывалой и удивительной. Как, каким путем он это сделает? Это, в конце концов, было уже не так важно. Он твердо знал, что сделает. Он лег на боны, зачерпнул невской воды и умыл ею лицо. Вода пахла водорослями и немного железом. Леонтьев встал, вытерся носовым платком. На лицо его упал луч только что взошедшего солнца, и он улыбнулся от ощущения утренней теплоты. ДОРОЖНАЯ КНИГА Пароход сел на мель на рассвете. Он долго работал то вперед, тo назад, из-под колес буграми била вода, но сняться с мели не удалось. Ока волочила грунт на перекате с такой силой, что было видно, как песчаное дно переливается вниз по течению. Пароход жалобно загудел, но всем было ясно, что гудеть бесполезно, и гудок вскоре затих. Оставалось ждать попутного или встречного буксира, который мог бы стащить пароход с мели. Но река была пока что пустынна. На гудок приехал с берега бакенщик. Он божился, что только вчера над этим местом прошел буксир «Кочегар» с четырьмя баржами-нефтянками паустовский повесть о лесах ни разу не коснулся дна. Каждый день перекат меряю, переставляю бакены. Да за этой рекой разве угонишься! Чуть оглянулся, а она — пожалуйста! И вот — на тебе! Анфиса стояла на палубе, облокотившись о борт, и смотрела на крутой берег реки, заросший желтыми цветами. На берегу, на паустовский повесть о лесах столбе, висели черные шары. Около столба сидел мохнатый пёс и смотрел на пароход. Каждый раз, когда Анфиса на него взглядывала, пес начинал мотать пушистым хвостом и повизгивать, но подойти к обрыву не решался. Будет так вот сидеть глядеть хоть целый день. А вот моторок не любит. Прямо сипнет от злости, как их увидит. И паустовский повесть о лесах ей дались те моторки, не пойму! Он охотно соглашался со всем, что говорил капитан, лишь бы не было неприятного разговора о неправильно поставленных бакенах и посадке парохода на мель. В глубине души он сам не знал, виноват ли он, что паустовский повесть о лесах сидит на мели, или нет за ним никакой вины. Пожалуй, верно: вины нет. Не может же он каждые два часа мерить глубину на фарватере и переставлять бакены с места на место! Паустовский повесть о лесах за последние годы совсем отбилась от рук. Кто его разберет, Чего в ней теперь больше: воды или песка! Вот месяц назад паустовский повесть о лесах на мель беляна у Ближних Полян, паустовский повесть о лесах сейчас уже намыло вокруг нее целый остров, и с того острова мальчишки ставят закидные удочки, ловят рыбу. Он помолчал и наконец спросил капитана о том, паустовский повесть о лесах его давно беспокоило: — Отец мой, бывший водолив, все серчает, что паустовский повесть о лесах такое обмеление. «Это, говорит, инженеры виноваты. Городить должны реку плотинами, не упускать полую воду. Правильного распределения воды, говорит, нету». Надо думать, пустые это слова. Вода куда-то девается, шут ее знает! Воды на земле не убавилось — и дожди те же и снега те же. А вот распределение воды в природе дурацкое.

Смотри также